Наука дает «модели», или «имажинативные концепции», одного рода, искусство — другого рода, религия — третьего.

И те, и другие, и третьи имеют одинаковое право на существование в нашем сознании, нам незачем отвергать ни один из этих видов «истин», которые вообще-то должны признаваться не истинами, а субъективными построениями, отражающими действительность только в определенных пределах, поставленных специфичностью данного рода опыта; для науки эти пределы заключаются в том, что ее положения выражаются в словах, а может ли в словах выражаться объективная истина, это еще вопрос. Во всяком случае, истинна в этом довольно сомнительном смысле не только наука, истинно еще и искусство и, конечно, что и требовалось доказать, истинна и религия. Получилась уже теория даже не двойственной, а тройственной истины.
Кстати, об истине и религии: хотите посетить с экскурсией Ватикан? Обратите внимание: тут могут помочь оформить визу в Италию в минимальные сроки, впрочем, вернемся к нашей статье.
Все удобство и весь смысл такой множественности истин (сопоставим с этим прагматистский плюрализм истин) заключается в том, чтобы оправдать требования терпимости к религии в условиях полного банкротства ее догматов. Он выражает свое полное удовлетворение тем, что люди науки (имеются, конечно, в виду те западные ученые, которые по тем или иным причинам занимают примиренческие позиции в отношении религии) проявляют «терпение и творческое воображение», дающее им возможность не отвергать религиозные догматы. И хотя «ученый вряд ли может надеяться на то, чтобы обосновать свою веру средствами науки», но Каулсон призывает его к максимальной терпимости в отношении этой веры.

Некоторое подобие теории двойственной истины проповедуют и современные православные богословы. Крупный деятель русской православной церкви митрополит Николай Крутицкий писал: «У науки есть пределы: наука сегодня по-прежнему занимается тем, что человек осязает, видит, слышит или о чем может рассуждать, исходя из того, что наблюдает. Но есть и другая область - область другого, особого знания — это есть область веры». Из точного смысла приведенной цитаты следует сделать два вывода: 1) вера не зависит от науки и не контролируется ею, ибо она имеет «свою особую область»; 2) вера по существу выше и сильнее науки, так как она открывает истину там, где наука оказывается бессильной.

Нельзя не указать на удивительную шаткость тон аргументации, которой подкреплен основной тезис приведенного рассуждения. Говоря о «невидимом, неслышим и неосязаемом мире», богослов имеет в виду, конечно, не те явления природы, которые на данной ступени развития науки еще пока недоступны непосредственному изучению, а принципиально непознаваемый сверхъестественный мир. Мы должны верить в его существование, больше того, мы должны верить и в то, что этот мир организован именно так, как учит об этом церковь, и именно православная, а не какая-либо иная. Но какие же у нас основания верить в существование сверхъестественного мира, если мы его «не видим, не слышим и не осязаем»? И какие у нас основания считать, что этот сверхъестественный мир таков, как о нем учит та или иная религия, например, что бог существует в трех лицах, а не в пяти, что его зовут Саваоф, а не каким-нибудь другим именем, что в аду грешников мучают преимущественно при помощи огня, а не каким-нибудь другим способом? Как само заключение о существовании «невидимого, неслышимого и неосязаемого» мира, так и все рассуждения о его устройстве — дело чистого произвола.

И. А. Крывелев
Современное богословие и наука