Если попробовать представить себе масштабы наблюдаемой астрономами части мирового пространства, то нас поразиг их колоссальность. Но нельзя же забывать о том, что это всего лишь часть бесконечной вселенной и что, значит, в других ее частях возможны и даже вероятны совсем другие явления и закономерности!

И если, стало быть, наша метагалактика разбегается, то из этого напрямую никак не следует, что разбегается вся вселенная.

Так проваливается церковно-богословская спекуляция на красном смещении. Не может фидеизм найти себе опору в науке, ибо противоположна их сущность, непреодолима лежащая между ними пропасть. Любая задача современной промышленности - будь то купить тягач или погрузчик, или же разработать новый сервис - все это опирается на наследие науки, которая, как известно многим, часто вступала в противоречие с религией.
Ненадежность тех оснований, которые пытаются извлечь апологеты религии из данных современного естествознания, вынуждены признать и некоторые из них самих. В этом отношении характерна позиция Марселя Рединга.

Он не склонен поддерживать тех «естествоиспытателей и теологов, которые впадают в крайность», утверждая, что «естествознание сегодня будто бы находится на пути к религии, что оно прямо-таки стремится найти свое завершение в теологии». Этим, говорит Рединг, имеют в виду помочь религии, но не учитывают того, что «существующее в данный момент состояние естествознания может быть в один прекрасный день преодолено, что многие идеи современного естествознания могут быть истолкованы в противоположном направлении и что следует остерегаться ставить глубочайшее в человеке — религию в зависимость от теорий, которые чаще всего еще нуждаются в последней проверке своей истинности». Ссылаясь на Макса Гартмана, Рединг призывает к осторожности в оценке значения квантовой физики для религии, — религии не нужны такие ненадежные костыли. И вообще, говорит Рединг, религии незачем опираться на науку, так как наука по существу не противоречит религии. Ведь «обе они, с одной стороны, покоятся на иррациональных метафизических основаниях, и обе, с другой стороны, указывают на полную гармонию в абсолюте».

Отметим кстати, что эту позицию Рединга разделяет и протестант Ч. Генри. Тщательно выискивая малейшие признаки такого «изменения климата» в науке, которое свидетельствовало бы о поддержке ею религиозных взглядов, Генри все же приходит к печальному выводу о том, что и новейшие достижения науки весьма неблагоприятны для религии. «Последние научные интерпретации,— констатирует он,— склоняются уже, может быть даже бессознательно, к новой враждебности в отношении иудейско-христианского взгляда на вселенную». Для полной ясности богослов сообщает, что эта его констатация направлена против, «без сомнения, растущей готовности приветствовать современные взгляды как благоприятные для ортодоксии». С полным основанием он предупреждает своих соратников, чтобы они не очень надеялись на помощь современной науки в обосновании религиозных взглядов: что-то уж очень подозрительно эта помощь напоминает ту поддержку, какую веревка оказывает удавленнику...

Отвлекшись немного от существа дела, мы позволим себе задать ученым теологам такой вопрос: к чему вообще их экскурсы в область естествознания? Если, как говорит Рединг, религия покоится на собственных метафизических основаниях, притом иррациональных, то и рассуждать незачем, доказывать нечего, можно ограничиться догматической декларацией, приказав людям верить в то, во что требует верить непогрешимый старец.

Если христианская вера лежит совсем в другой плоскости, чем наука, почему церковь так заинтересована в том, чтобы постоянно повторять, что современная наука доказывает начальность мира?

Современное богословие и наука И. А. Крывелев